Газ Узбекистана, уголь Казахстана и гидроэнергетика Кыргызстана постепенно превращаются из разрозненных национальных активов в модель взаимозависимой региональной формулы, что указывает о вступлении Центральной Азии в фазу структурного переосмысления.
За последние десять лет потребление электроэнергии в Центральной Азии выросло на 38%, а пиковая нагрузка в зимний период увеличилась на 42%. Одновременно регион потерял около 25% регулирующих мощностей ввиду износа инфраструктуры и неравномерности развития. В условиях такой диспропорции крупные страны уже не могут поддерживать энергетическую устойчивость исключительно за счёт собственных ресурсов. Здесь и проявляется новая логика: уголь остаётся гарантией стабильности Казахстана, газ — опорой балансирования Узбекистана, вода — стратегическим регулятором Кыргызстана. Их сочетание становится экономически рациональным.
Узбекистан, переживающий одновременный рост населения и промышленной нагрузки, в 2025 году подошёл к рубежу производства около 53 млрд кубометров газа, при этом внутреннее потребление вплотную приблизилось к отметке 51 млрд. Доля газовой генерации остаётся высокой — свыше 82% общей выработки электроэнергии. Страна оказалась в ситуации, когда традиционный экспорт газа уменьшается, а импорт электроэнергии и угля возрастает. При этом новые газоперерабатывающие мощности и проекты на месторождениях типа «Мингбулак» или «Сургиль» постепенно смещают акцент с сырьевого экспорта на глубинную переработку, но этот процесс требует времени и технологических инвестиций. Фактическая реальность выглядит иначе: Узбекистану нужны гарантированные объёмы зимней электроэнергии, которых невозможно получить без региональных схем и трансграничного обмена мощностями. Газ остаётся его сильнейшей картой, но уже не абсолютной.
Казахстан, обладая крупнейшими в регионе запасами угля — более 25 млрд тонн разрабатываемых ресурсов, — остаётся опорой стабильной генерации. Несмотря на декларированное снижение доли угольной энергетики, в 2024 году на уголь приходилось 68% всей выработки электроэнергии. Причина не только в исторической структуре предприятий, но и в том, что угольная генерация обеспечивает загрузку сетей и мощностей в зимний пик, когда гидроресурсы ограничены, а газовые запасы других стран региона испытывают давление спроса. За первые десять месяцев 2025 года Казахстан увеличил добычу угля до 91 млн тонн, демонстрируя устойчивость сектора, на которую опираются соседи. Парадокс заключается в том, что угольная генерация, критикуемая с экологической точки зрения, в Центральной Азии стала элементом региональной безопасности: отказ от неё сегодня привёл бы не к «зелёному переходу», а к обвальному энергокризису.
Кыргызстан, напротив, является источником самой дешевой и самой нестабильной энергии региона. Доля ГЭС в структуре генерации превышает 87%, однако водохранилища, включая Токтогульское, оказались в условиях хронического недозаполнения. За последние 20 лет объём притока воды снизился на 15–18%, а потребление электроэнергии выросло на 2,3 млрд кВт⋅ч. Иными словами, страна производит дешёвую энергию, но её недостаточно для покрытия внутренних пиков, особенно зимой, когда ГЭС работают на минимуме. Кыргызстану приходится импортировать электроэнергию и двигаться в сторону крупных инфраструктурных проектов — Камбарата-1, малых ГЭС и модернизации сетей.
Однако самый важный аспект — водный режим ГЭС регулирует всю энергетическую архитектуру региона. Когда Кыргызстан сбрасывает воду летом для генерации, Узбекистан и Казахстан получают воду для орошения. Когда воду накапливают зимой, соседи поставляют электроэнергию, газ и уголь в компенсирующем формате. Это не просто инфраструктурная логика — это математическая формула, в которой любое нарушение равновесия мгновенно выводит систему из устойчивости.
Новая энергетическая геополитика региона строится на том, что каждая страна обладает ресурсом, необходимым другим. Узбекистан нуждается в стабильной зимней электроэнергии и водяных режимах лета. Казахстану требуется вода для аграрных регионов и импорт электроэнергии в отдельные пики. Кыргызстану нужны газ, уголь, импорт и инвестиции в гидростроительство. Таким образом возникает триединая логика: газ обеспечивает гибкость, уголь — мощность, вода — сезонное регулирование. В глобальной политике такие модели называются операционными зонами энергетической взаимозависимости, но в Центральной Азии они приобретают форму межгосударственного баланса, где переговоры ведутся не только министерствами, но и энергетическими операторами, АО, сетевыми компаниями и финансовыми институтами.
Факты подтверждают эту модель. С 2020 по 2024 год объём сезонных перетоков электроэнергии между странами вырос на 47%. Казахстан увеличил поставки угля в Узбекистан и Кыргызстан до 3,2 млн тонн в год. Узбекистан расширил инфраструктуру газовой взаимосвязанности и начал с 2023 года импортировать газ через Российскую Федерацию, но часть этого газа фактически работает как ресурс для обеспечения трансграничного энергетического баланса в регионе. Кыргызстан увеличил объёмы водосброса в летний период для покрытия потребностей аграрных зон соседей, но это происходит в обмен на электроэнергию и уголь в зимний период. Это не политическая дружба, а экономическое уравнение.
Перспективы этой формулы становятся особенно заметны на фоне климатических изменений. За последние 30 лет объём ледников Центральной Азии сократился на 27%, что напрямую влияет на притоки рек Нарына, Сырдарьи и Или. Это означает, что дефицит воды станет не временным, а структурным. В сценариях до 2050 года прогнозируется снижение водных ресурсов на 10–15%, что может привести к потере до 20% гидрогенерации в наиболее засушливые годы. Это автоматически увеличивает роль угля и газа как компенсирующих мощностей. «Зелёный переход» региона невозможен без опоры на старую энергетику, что делает Центральную Азию одним из редких регионов мира, где уголь и гидроэнергия будут сосуществовать не конкурируя, а поддерживая друг друга.
Узбекистан уже развивает газовые мощности нового поколения, включая парогазовые станции с КПД свыше 60%, что снижает нагрузку на газовый сектор. Казахстан запускает крупные проекты в области ВИЭ, но при этом модернизирует угольную генерацию, понимая её критическую роль в зимний период. Кыргызстан концентрируется на расширении гидробаланса и строительстве Камбараты-1 как проекта, способного дать до 5 млрд кВт⋅ч в год и увеличить регулирующий объём воды. В совокупности эти проекты создают инфраструктурную основу для того, что эксперты называют энергетическим макрорегулятором Центральной Азии.
Геополитические последствия этой модели также очевидны. Энергетическая взаимозависимость снижает риск конфликтов и усиливает экономическую устойчивость. Страны, которые зависят от поставок друг друга, вынуждены выстраивать более предсказуемую и менее политизированную повестку. Это особенно заметно на фоне трансформации внешних потоков: регион становится объектом внимания крупных энергетических компаний, инвестфондов и международных финансовых организаций, которым важна стабильность, а не декларативные идеи. В то же время баланс между углём, газом и водой делает Центральную Азию уникальным примером региона, где энергетика не подчинилась глобальным трендам, а выработала собственную адаптивную модель.
Энергетическое будущее региона уже не может рассматриваться в логике «каждый сам за себя». Демография, климат и инфраструктурная география сформировали новую реальность, в которой газ Узбекистана, уголь Казахстана и ГЭС Кыргызстана представляют собой не три отдельные стратегии, а единую формулу устойчивости. Их взаимосвязь не идеологическая, а арифметическая. Каждый шаг, нарушающий баланс, будет иметь экономические последствия, а каждый шаг, укрепляющий интеграцию, будет превращать Центральную Азию в более стабильное пространство. Эта новая энергетическая геополитика пока ещё не осознана в полной мере, но уже стала главным невидимым двигателем региональной политики.